Is Europe Disintegrating? + перевод

Had I been cryogenically frozen in January 2005, I would have gone to my provisional rest as a happy European.

by Timothy Garton Ash

Had I been cryogenically frozen in January 2005, I would have gone to my provisional rest as a happy European. With the enlargement of the European Union to include many post-Communist democracies, the 1989 “return to Europe” dream of my Central European friends was coming true. EU member states had agreed on a constitutional treaty, loosely referred to as the European constitution. The unprecedented project of European monetary union seemed to be confounding the deep skepticism that I and many others had earlier expressed.1 It was amazing to travel without hindrance from one end of the continent to another, with no border controls inside the expanding zone of states adhering to the Schengen Agreement and with a single currency in your pocket for use throughout the eurozone.

Madrid, Warsaw, Athens, Lisbon, and Dublin felt as if they were bathed in sunlight from windows newly opened in ancient dark palaces. The periphery of Europe was apparently converging with the continent’s historic core around Germany, the Benelux countries, France, and northern Italy. Young Spaniards, Greeks, Poles, and Portuguese spoke optimistically about the new chances offered them by “Europe.” Even notoriously euroskeptical Britain was embracing its European future under Prime Minister Tony Blair. And then there was the avowedly pro-European Orange Revolution in Ukraine. As I watched peaceful protesters in Kiev waving the European flag, with its yellow stars on a blue background, I could inwardly intone the European anthem—Beethoven’s music for the “Ode to Joy.”2

Cryogenically reanimated in January 2017, I would immediately have died again from shock. For now there is crisis and disintegration wherever I look: the eurozone is chronically dysfunctional, sunlit Athens is plunged into misery, young Spaniards with doctorates are reduced to serving as waiters in London or Berlin, the children of Portuguese friends seek work in Brazil and Angola, and the periphery of Europe is diverging from its core. There is no European constitution, since that was rejected in referendums in France and the Netherlands later in 2005. The glorious freedom of movement for young Poles and other Central and Eastern Europeans has now contributed substantially to a shocking referendum vote by my own country, Britain, to leave the EU altogether. And Brexit brings with it the prospect of being stripped of my European citizenship on the thirtieth anniversary of 1989.

A young liberal hero of 1989, Viktor Orbán, is now a nationalist populist leading Hungary toward authoritarianism and explicitly praising the “illiberal” example of Xi Jinping’s China and Vladimir Putin’s Russia. Border controls have been reimposed between Schengen countries (“temporarily,” of course), in response to the flood of refugees from Syria, Iraq, and Afghanistan—areas where our so-called European foreign policy has proved little more than waffle. To cap it all, a brave attempt to complete the unfinished business of the Orange Revolution in Ukraine has been rewarded with Russia’s unilateral armed seizure of Crimea and ongoing violent intervention in eastern Ukraine—actions recalling Europe in 1939 rather than 1989. Ichabod! Ichabod! The glory has departed from our common European home.

THis spectacular shift from light to dark raises interesting questions about historical periodization and the way historians are influenced by the times in which they write. One of the finest histories of twentieth-century Europe, Mark Mazower’s Dark Continent, first published in 1998, is a partial exception, consciously written against the liberal triumphalism of the 1990s. Yet even Mazower concluded that “compared with other historical epochs and other parts of the world today, the inhabitants of the continent enjoy a remarkable combination of individual liberty, social solidarity and peace.”

Few historians could have been more skeptical about the self-congratulatory platitudes of liberal Europeanism than Tony Judt. He dissected and challenged them in a set of lectures originally published in 1996 as A Grand Illusion? Yet even he concluded the last full chapter of his magisterial history of Europe since 1945, Postwar, published precisely at that 2005 moment of apparent triumph, with these boldly optimistic words: “Few would have predicted it sixty years before, but the twenty-first century might yet belong to Europe.”

I have always had my doubts about the periodization suggested in Tony Judt’s title, implying as it does that the “postwar” period extended from 1945 to 2005. The developments in every epoch have longer-term causes and consequences than implied by any sharp bookend dates, but it seems to me more persuasive to date the postwar period from 1945 to 1989, or at the latest to 1991, with the collapse of the Soviet Union.

The period of European history after the fall of the Berlin Wall in 1989 might be called, in shorthand, “post-wall.” But then we face a further question: Are we still in that period? Or did the post-wall era end during my imagined cryogenic slumber, sometime between the high point of early 2005 and the low of today? Such bookend dates are always contestable, but it seems plausible to suggest that the financial crisis of 2008–2009, which started in the US but rapidly spread to Europe, has initiated a new period characterized by three larger crises: of capitalism, of democracy, and of the project of European integration.

There are always continuities across such caesuras and one is the peaceful rise and rise of Germany. Having unexpectedly received in 1989–1990 what Fritz Stern memorably called its “second chance,” with its rapid and peaceful unification following the fall of the Berlin Wall, Germany has thus far used this chance well. It would surely have been a source of satisfaction to Stern, an incomparable chronicler of modern Germany’s intellectual flowering in the early twentieth century, that in the early twenty-first century Germany’s economic and political strength is accompanied by a certain restoration of intellectual potency. Some of the most incisive analyses of Europe and its discontents now come from German scholars

Philipp Ther is a German historian at Vienna University. Although the English edition of his book is entitled Europe Since 1989: A History, and he suggests in the preface that he is trying to continue Judt’s Postwar “in terms of time and with a stronger focus on social and economic history,” this is not a history of Europe as a whole. There is only one reference in the index to François Mitterrand and none to Giulio Andreotti. This is a history of post-Communist Central and Eastern Europe, very much including Germany, with one long comparative chapter on Southern Europe. Unlike Judt’s work, it has a central, driving thesis, better captured in the title of the original German edition: “The New Order on the Old Continent: A History of Neoliberal Europe.” At its heart is an argument about what “neoliberal” economic policies did to the societies of post-Communist Europe.

Although dense, Ther’s work is enlivened by personal anecdotes and observations, starting with his first trip to “the East” in 1977, at the age of ten. He has stimulating chapters on what he calls the “cotransformation” of East and West Germany, and on the boom time of capital cities such as Warsaw, so sharply contrasting with the country’s poorer regions, known in Poland as “Polska B.” Unusually for a German scholar, he can sometimes be a bit slapdash, making sweeping judgments on the basis of just one or two sources.3

Nonetheless, his central thesis demands serious consideration. He argues that a “neoliberal train,” put on track in Margaret Thatcher’s Britain and Ronald Reagan’s United States, began “to cross Europe in 1989.” He says he uses neoliberalism “as a neutral, analytical term,” and rightly distinguishes between its intellectual history and the specific social and political circumstances of its implementation. His summary of the main pillars of neoliberal ideology does not feel entirely neutral:

Blind belief in the market as an adjudicator in almost all human affairs, irrational reliance on the rationality of market participants, disdain for the state as expressed in the myth of “big government,” and the uniform application of the economic recipes of the Washington Consensus. [My italics.]

He maintains that its crucial features, as applied in Eastern Europe, were liberalization, deregulation, and privatization, and that its consequences in social dislocation and growing inequality were very damaging.

Several reservations must be entered about this critique of neoliberalism’s impact on post-Communist Europe. First, as Ther himself carefully notes, the one thing worse than having a neoliberal transformation of your economy was not having a neoliberal transformation. Look at the dismal performance of Ukraine, Russia, and Romania. In 1989, Poland had roughly the same per capita GDP as Ukraine; a quarter-century later, per capita GDP in Poland was roughly three times that in Ukraine. Even more tellingly, he suggests that Poland’s per capita GDP was roughly 10 percent of newly united Germany’s in 1991 but 53 percent just twenty years later.4

Second, his use of the term “neoliberalism” risks overstating the ideological dimension. Yes, there were “Eastern Thatcherites” such as Václav Klaus, the godfather of the Czech Republic’s economic transformation—and Klaus was more Thatcherite than Thatcher. But this was not an ideological mass movement like communism or fascism in the 1920s or 1930s, driven by leaders who believed passionately and dogmatically in their -ism. Most of those who embraced these “neoliberal” policies after 1989 did so pragmatically, for lack of any credible alternative.

Such was the case of Poland’s first post-Communist prime minister, Tadeusz Mazowiecki, who in earlier years had been something close to a Christian socialist. And I remember Bronisław Geremek, a leading Solidarity adviser and subsequently Polish foreign minister, explaining his support for neoliberal “shock therapy” with a metaphor. You see, he told me, the nationalized command economy is like a huge concrete bunker, so it needs a giant bulldozer to take it down. As an endpoint they would have been delighted to have a Scandinavian, social democratic version of capitalism. But first they had to build that capitalism out of the ruins of the Communist bunker.

This leads me to a final reservation. It’s all very well for Ther to wax ironical about Mrs. Thatcher’s TINA (There Is No Alternative) and to note, amusingly, that alternativlos was declared the ugliest German word of 2010. But what exactly was the alternative? How else could they have created a market economy? Historians are not absolutely obliged to explore counterfactuals, but it often enriches their work if they do.

All this being said, I think Ther makes an important point. Post-dissident and reformist elites, including those who came from the democratic left, did go very far in their embrace of a radical (neo) liberal economic transformation. Ther gives the example of the veteran Polish dissident Jacek Kuroń. He might have added that Kuroń in his final years bitterly regretted his vocal support, while a minister in Mazowiecki’s government, for an economic liberalism that had such painful social consequences—not least for many of the workers who had been the backbone of Solidarity. Adam Michnik, for the last quarter-century editor in chief of the influential daily Gazeta Wyborcza, famously observed that “my heart is on the left but my wallet is on the right.”

At the very least, Poland’s urban, liberal intelligentsia could have found a better public language to show that they cared about those who were paying the human price of transition. They could have done more to help the workers who had lost their jobs in large state-owned enterprises to find new, worthwhile employment, and, when the budget permitted, they could have pursued a more active social policy.

For that “heart on the left” was barely visible to those millions of Poles in the small towns and poorer regions of “Polska B,” who felt themselves to be marginalized and left behind by the bulldozer of economic liberalism. They were also, it’s important to add, alienated by the social liberalism, on issues such as abortion, gender, and sexual orientation, which came with the opening to Western Europe. Here was the core electorate on the back of which the populists of the Law and Justice party rose to power in 2015, offering a combination of nationalist, Catholic ideology, typical of the right, and generous promises of welfare benefits and state economic intervention, more historically typical of the left. In short, a reaction against the consequences of economic and social liberalism now threatens the achievements of political liberalism

Ther suggests that Southern Europe may be supplanting Eastern Europe on some Western Europeans’ mental maps, taking its place as the imagined, backward Other. He points to the acronym PIGS, coined for four crisis-torn, Southern European debtor countries of the eurozone: Portugal, Italy, Greece, Spain. (The insult was originally PIIGS, until Ireland, the second I, lifted itself out by its own efforts.) But Ther’s chapter on Southern Europe feels like King Lear without the king, for he discusses only in passing what is at the heart of the Southern European tragedy: the profound design flaws of the eurozone and inadequate remedies offered by the creditor countries of Northern Europe, meaning mainly Germany.

This is a shared theme of books by Claus Offe, Hans-Werner Sinn, Joseph Stiglitz, and François Heisbourg, to name but four. Coming from very different ideological and national perspectives, all agree that it was a big mistake to create the eurozone with its present design and size—a common currency without a common treasury and shackling together nineteen quite diverse economies. Intended to foster European unity, the “one size fits none” euro is actually dividing Europe. It has revived terrible bitterness between Greece and Germany, and caused widespread resentment in both south and north. Continuing the current policies will at best result in Southern Europe limping along for years to come inside the eurozone, with low growth, high unemployment, and a culture of learned hopelessness.

These writers propose different remedies. With magnificent Cartesian clarity, Heisbourg writes: “The currently existing euro being the cause of the problem, the solution must be to abolish it coolly and by common accord.” This is rational, but is it real? Offe disagrees, asserting that the euro “is a mistake the undoing of which would be an even greater mistake.” Stiglitz and Sinn offer a smorgasbord of more or less radical reforms, which I have neither the space nor the technical competence to assess.

One key to a solution, however, clearly lies in the Germany of Angela Merkel and Wolfgang Schäuble ceasing to treat economics as a branch of theology. Offe makes the sharp observation that the German word for budget is Haushalt, meaning literally household, and evoking a sense of the proverbial Swabian housewife’s good housekeeping, while the German word for debt, Schuld, also means guilt. The German press, he notes, has repeatedly referred to the PI (I) GS as “fiscal sinners.” To adapt the Bible: the wages of sin is debt.

This chronic illness of the eurozone has nourished populists of left and right, in south and north. The German populist party Alternative für Deutschland, for example, started as an anti-euro party, before gaining a much larger following as an anti-immigration party, after last year’s large-scale influx of refugees. And I have not even begun to discuss that refugee crisis, which is still shaking German society; the Brexit crisis; the Ukraine crisis; the frontal challenge posed by Vladimir Putin’s Russia to both European security and European democracies; the terrorism crisis (France, one of the main targets of Islamist terrorism, is still under a state of emergency); the demographic crisis; and the insecurity plaguing many of the continent’s young people, now sometimes known as “the precariat.” All these are distinct but mutually reinforcing parts of an overarching existential crisis that is threatening the entire post-1945 project of European union. And all feed the metastasis of populist politics.

On Sunday, December 4, 2016, Austria decided not to elect a right-wing populist, Norbert Hofer, as president, but he still got some 46 percent of the vote. That same day, amid talk of Trumpismo, Italy voted “no” in a referendum on constitutional reforms proposed by the country’s would-be reformist prime minister Matteo Renzi. Although many voted against the substance of the proposals, this was a boost for the populist Five Star Movement led by the comedian Beppe Grillo and raised the prospect of further instability, especially in the fragile banks of the eurozone’s third-largest economy.

In 2017, we face parliamentary elections in the Netherlands, where Geert Wilder’s populist party is doing well, the presidential election in France, where Marine Le Pen seems almost certain to face the conservative François Fillon in the second round, and then Germany’s general election in the autumn. Of these the most dangerous is the French election, which has been described as “Europe’s Stalingrad.”5

Ihave used the word “populist” several times without pausing to define it. But isn’t it just a woolly, catch-all term for parties, movements, and presidential candidates we don’t like? What is populism? This is the question addressed in an excellent short book by Jan-Werner Müller, a German scholar who now teaches at Princeton. Müller recalls that Richard Hofstadter once gave a talk titled “Everyone Is Talking about Populism, but No One Can Define It,” yet he makes the best effort I have seen to give the term a coherent contemporary meaning.

Populists speak in the name of “the people,” and claim that their direct legitimation from “the people” trumps (the verb has acquired a new connotation) all other sources of legitimate political authority, be it constitutional court, head of state, parliament, or local and state government. Donald Trump’s “I am your voice” is a classic populist statement. But so is the Turkish prime minister’s riposte to EU assertions that a red line had been crossed by his government’s clampdown on media freedom: “The people draw the red lines.” So is the Daily Mail’s front-page headline denouncing three British High Court judges who ruled that Parliament must have a vote on Brexit as “Enemies of the People.” Meanwhile, Polish right-wing nationalists justify an ongoing attempt to neuter Poland’s constitutional court on the grounds that the people are “the sovereign.”

The other crucial populist move is to identify as “the people” (or Volk) what turns out to be only some of the people. A Trump quotation from the campaign trail captures this perfectly: “The only important thing is the unification of the people,” said the Donald, “because the other people don’t mean anything.” UKIP’s Nigel Farage welcomed the Brexit vote as a victory for “ordinary people,” “decent people,” and “real people.” The 48 percent of us who voted on June 23, 2016, for Britain to remain in the EU are plainly neither ordinary nor decent, nor even real. Everywhere it’s the “other people” who now have to watch out: Mexicans and Muslims in the US, Kurds in Turkey, Poles in Britain, Muslims and Jews all over Europe, as well as Sinti and Roma, refugees, immigrants, black people, women, cosmopolitans, homosexuals, not to mention “experts,” “elites,” and “mainstream media.” Welcome to a world of rampant Trumpismo.

Populism, Müller argues, is inimical to pluralism. Its target is pluralist, liberal democracy, with those vital constitutional and social checks and balances that prevent any “tyranny of the majority” from prevailing over individual human rights, safeguards for minorities, independent courts, a strong civil society, and independent, diverse media.

Müller rejects the term “illiberal democracy,” arguing that it allows people like Viktor Orbán to claim that Hungary just has another kind of democracy, authentically democratic in a different way. What Orbán has done, for example in his takeover of the media, undermines democracy itself. Yet I think we do need a term to describe what happens when a government that emerges from a free and fair election is demolishing the foundations of a liberal democracy but has not yet erected an outright dictatorship—and may not even necessarily intend to. Words like “neoliberalism,” “globalization,” and “populism” are themselves imperfect shorthand for phenomena with significant national, regional, and cultural variations. “Hybrid regime” feels too unspecific, so unless and until someone comes up with a better term, I shall continue to use “illiberal democracy.”

If the post-wall era runs from 1989 to 2009, what epoch are we in now? We almost certainly won’t know for a decade or three. On a bad Europe day, and there were too many of those in 2016, one does feel like going into cryogenic hibernation; but this is no time for freezing. No, we who believe in liberty and liberalism must fight back against the advancing armies of Trumpismo. The starting point for fighting well is to understand exactly what consequences of which aspects of the post-wall era’s economic and social liberalism—and of related developments, such as rapid technological change—have alienated so many people that they now vote for populists, who in turn threaten the foundations of political liberalism at home and abroad. Having made an accurate diagnosis, the liberal left and liberal right need to come up with policies, and accessible, emotionally appealing language around those policies, to win these disaffected voters back. On the outcome of this struggle will depend the character and future name of our currently nameless era.


1 See my stark warning about the divisive impact of monetary union in “Europe’s Endangered Liberal Order,” Foreign Affairs, March/April 1998, reprinted in my History of the Present: Essays, Sketches, and Dispatches from Europe in the 1990s (Random House, 2000).

2 See “The Country Summoned Me” and (written jointly with Timothy Snyder) “Orange Revolution in Ukraine” in my Facts Are Subversive: Political Writing from a Decade Without a Name (Yale University Press, 2010). The latter essay was originally published as “The Orange Revolution” in The New York Review, April 28, 2005.

3 One example: he builds a whole argument around a 1990 essay of mine that he found in the German-language journal Transit. On the basis of this solitary document he charges me with ignoring both the democratic groundwork done by the Solidarity movement in Poland and the long tradition of Czech democratic thought, never raising the question “what the West might be able to learn or adopt from Eastern Europe,” consequently condescending to Eastern Europeans in a tradition that (as Larry Wolff has shown) goes back to the Enlightenment, and even of “arguing implicitly from a postmodern Western standpoint.” He seems totally unaware that this was a German translation of an essay published in The New York Review earlier that year, one of an interconnected series of articles and books which, as readers of the Review will know better than anyone, were written with the greatest possible respect for the heritage of Solidarity and the ideas of east Central European dissidents such as Václav Havel.

4 The inclusion of East Germany in the aggregate German figure for 1991 obviously creates a statistical overstatement of Poland’s real degree of catch-up.

5 On the French election prospect, see my “Time to Think the Unthinkable About President Le Pen,” The Guardian, December 9, 2016.

* -

Carsten Koall/Getty Images




Европа разваливается?

Тимоти Гартон-Эш (Timothy Garton Ash)


Если бы я был заморожен криогенным способом в январе 2005 года, то я бы отправился на временный отдых как довольный европеец. После расширения Европейского Союза, включившего в свой состав многие посткоммунистические демократии, мечта 1989 года моих друзей о «возвращении в Европу» становилась в тот момент реальностью. Страны-члены Европейского Союза пришли к согласию относительно конституционного договора, который иногда расплывчато называли Европейской конституцией.

Беспрецедентный проект европейского валютного союза, казалось, ставил под сомнение тот глубокий скептицизм, который я и многие другие ранее выражали. Поразительной оказалась возможность путешествовать без помех из одного конца континента в другой — никакого пограничного контроля внутри расширенной зоны государств, подписавших Шенгенское соглашение, а также пользоваться одной валютой внутри всей еврозоны.

Казалось, Мадрид, Варшава, Афины, Лиссабон и Дублин купаются в лучах солнечного света, проникающего в древние темные дворцы через недавно распахнутые окна. Периферия Европы, как представлялось, соединялась с исторической основой континента вокруг Германии, стран Бенилюкса, Франции и северной Италии. Молодые испанцы, греки, португальцы оптимистически высказывались по поводу своих новых возможностей, предоставленных им «Европой». Даже традиционно евроскептически настроенная Британия при премьер-министре Тони Блэре с энтузиазмом относилась к своему европейскому будущему. Затем произошла явно проевропейская оранжевая революция на Украине. Когда я наблюдал за тем, как мирные протестующие в Киеве размахивали европейским флагом с его желтыми звездами на синем фоне, внутри у меня звучал Гимн Европы — ода «К радости» Бетховена.

Но если бы меня криогенным способом реанимировали в январе 2017 году, то я бы мгновенно вновь умер от шока. Поскольку сегодня я вижу повсюду кризис и дезинтеграцию — еврозона страдает от хронической неэффективности, залитые солнцем Афины погружены в нищету, молодые испанцы с докторскими степенями вынуждены работать официантами в Лондоне или в Берлине, дети португальских друзей ищут работу в Бразилии или в Анголе, а периферия Европы отдаляется от ее сердцевины. Не существует Европейской конституции, поскольку она была отвергнута на референдумах во Франции и в Голландии в 2005 году. Прославленная свобода передвижения для молодых поляков и других европейцев из Центральной и Восточной Европы, существенным образом повлияла на шокирующие итоги референдума в моей собственной стране, в Британии, в поддержку решения о полном выходе из Евросоюза. А Брексит приносит вместе с собой перспективу быть лишенным моего европейского гражданства в 30-ю годовщину событий 1989 года.

Виктор Орбан, молодой либеральный герой 1989 года, теперь является националистом и популистом, ведущим Венгрию к авторитаризму. Он открыто восхваляет «нелиберальные» примеры Си Цзиньпина в Китае и Владимира Путина в России. Пограничный контроль вновь введен между странами Шенгенской зоны («временно», разумеется), и сделано это в ответ на потоки беженцев из Сирии, Ирака и Афганистана — из тех мест, где наша, так называемая европейская внешняя политика мало чем отличается от пустой болтовни. Помимо того, смелая попытка завершить незаконченное дело оранжевой революции на Украине привела к одностороннему военному захвату Россией Крыма, а также к продолжающейся жестокой интервенции на востоке Украины — все эти события больше напоминают Европу в 1939 году, чем в 1989. Ихавод! Ихавод! Слава покинула наш европейский дом.


© AP Photo, Matthias Schrader
Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан

Поразительный сдвиг от света в сторону тьмы поднимает интересные вопросы относительно исторической периодизации, а также по поводу того, как на историков воздействует то время, в котором они трудятся. Одна из наиболее замечательных историй Европы 20-го века — «Темный континент» (Dark Continent) Марка Мазовера (Mark Mazower) — была впервые опубликована в 1998 году, и в определенном смысле она является исключением, поскольку была сознательно написана в противовес либеральному триумфализму 1990-х годов. Но даже Мазовер пришел к выводу о том, что «в сравнении с другими историческими эпохами и другими частями сегодняшнего мира жители этого континента обладают возможностью пользоваться замечательным сочетанием, состоящим из индивидуальной свободы, социальной солидарности и мира».

Мало кто из историков был более скептично настроен по отношению к самовосхвалительным банальностям либерального европеизма, чем Тони Джадт (Tony Judt). Он подверг их самому тщательному разбору и бросил им вызов в серии лекций, которые первоначально были опубликованы в 1996 году под названием «Великая иллюзия?» (A Grand Illusion?). Но даже он завершил последнюю полную главу своей авторитетной истории Европы после 1945 года («После войны», опубликованной в 2005 году в момент явного триумфа, следующими смелыми и оптимистичными словами: «Мало кто мог предсказать это 60 лет назад, однако XXI век, возможно, возможно, все же будет принадлежать Европе».

У меня всегда были сомнения по поводу периодизации, содержащейся в названии книги Тони Джадта, в которой он исходит из того, что послевоенный период охватывает период с 1945 года по 2005 год. Развитие событий в любую эпоху имеет более долгосрочные причины и последствия, чем строгие указатели и даты на книжных полках библиотек, однако более убедительным мне представляется послевоенный период с 1945 года по 1989 год, или, по крайней мере, по 1991 год, то есть до развала Советского Союза.

Период в европейской истории, начавшийся после падения Берлинской стены в 1989 году, может быть условно назван «периодом после стены» (post-wall). Но в таком случае возникает другой вопрос: А мы все еще находимся в этом периоде? Или эпоха после стены завершилась во время моего криогенного сна, где-нибудь между высокой точкой в начале 2005 года и сегодняшним днем с его низкими отметками? Подобная периодизация, как на полках библиотек, всегда является спорной, однако можно предположить, что финансовый кризис — он начался в Соединенных Штатах в 2008—2009 годах, а затем быстро охватил и Европу — послужил началом нового периода, который характеризуется тремя крупными кризисами — кризисом капитализма, кризисом демократии и кризисом проекта европейской интеграции.

Всегда во время подобных цезур существуют непрерывные явления, и одним из них является мирный подъем Германии. Получив неожиданно в 1989—1990-х годах то, что Фриц Штерн (Fritz Stern), назвал, как многие помнят, «вторым шансом» с его мирным объединением после падения Берлинской стены, Германия пока его неплохо использует. Штерн, несравненный хроникер интеллектуального процветания Германии в начале 20-го века, был бы, несомненно, доволен тем, что в начале 21-го века экономика Германии и ее политическая сила сопровождаются определенного рода восстановлением интеллектуального потенциала. Сегодня некоторые виды наиболее глубокого анализа Европы и ее проблем осуществляют немецкие ученые.

Филипп Тер (Philipp Ther) является специалистом по немецкой истории, а работает он в Венском университете. Хотя английское издание его книги вышло под названием «Европа после 1989 года: История» (Europe Since 1989: A History) — кроме того, в предисловии он говорит о своей попытке продолжить книгу Джадта «После войны» «с точки зрения времени с более сильным фокусом, направленным на социальную и экономическую историю, — ее нельзя назвать историей Европы в целом. В указателе есть лишь одна ссылка на Франсуа Миттерана и ни одной на Джулио Андреотти. Эта книга представляет собой историю посткоммунистической Центральной и Восточной Европы, включая в значительной мере Германию, а еще в ней есть большая глава, посвященная Южной Европе.

В отличие от работы Джадта, в ней имеется центральный основополагающий тезис, который лучше всего схвачен в названии оригинального немецкого издания: «Новый порядок на старом континенте: История неолиберальной Европы» (The New Order on the Old Continent: A History of Neoliberal Europe). В центре ее внимания находится аргумент относительно того, что «неолиберальная» экономическая политика сделала для общества в посткоммунистической Европе. Материал в книге Тера изложен довольно плотно, однако автор оживляет свою работу историями из собственной жизни и своими наблюдениями, начиная со своей первой поездки «на Восток» в 1977 году в возрасте десяти лет.

Особый интерес вызывают главы, посвященные тому, что он называет «сотрансформацией» (cotransformation) Восточной и Западной Германий, а также о периоде бурного развития в такой европейской столице как Варшава. Польская столица резко контрастирует в этом отношении с более бедными регионами страны, которые сегодня называют «Польша Б». Неожиданным для немецкого ученого является заметная временами неряшливость, а также широкие обобщения, сделанные на основе лишь одного или двух источников.

Тем не менее, его центральный тезис требует серьезного осмысления. Он утверждает, что «неолиберальный поезд», поставленный на рельсы в Британии Маргарет Тэтчер и Соединенных Штатах Дональда Рейгана, начал «пересекать Европу в 1989 году». По словам Тера, он использует слово «неолиберализм» «как нейтральный аналитический термин», и, кроме того, автор справедливо проводит различие между его интеллектуальной историей и специфическими социальными и политическими обстоятельствами его реализации. Его краткое изложение основных столпов неолиберальной идеологии нельзя назвать совершенно нейтральным: Слепая вера в рынок как в третейского судью во всех человеческих делах, иррациональное доверие к рациональности участников рынка, презрение к государству, выраженное в мифе о «большом правительстве», а также единообразное применение экономических рецептов Вашингтонского консенсуса (курсив автора статьи).

Тер утверждает, что ключевыми характеристиками в отношении Восточной Европы были либерализм, дерегуляция и приватизация, а также тот факт, что их воздействие на социальные трансформации и растущее неравенство оказалось весьма губительным.

Следует сделать несколько замечаний относительно подобной критики воздействия неолиберализма на посткоммунистическую Европу. Во-первых, как осторожно замечает сам Тер, хуже неолиберальной трансформации вашей экономики может быть только отсутствие неолиберальной трансформации. Посмотрите на печальную ситуацию на Украине, в России и в Румынии. В 1989 году Польша имела приблизительно такой же ВВП на душу населения, как Украина, а четверть века спустя в Польше ВВП на душу населения почти в три раза больше, чем на Украине. Еще более показательным, по его мнению, является то, что в 1991 году ВВП на душу населения Польши составлял примерно 10% от ВВП на душу населения объединенной Германии, тогда как всего через 20 лет этот показатель уже равнялся 53%.

Во-вторых, в результате использования им термина «неолиберализм» возникает опасность переоценки значения идеологического измерения. Да, существовали такие «восточные последователи Тэтчер» как Вацлав Клаус, крестный отец экономической трансформации Чешской Республики, и Клаус был еще большим сторонником идей тэтчеризма, чем сама Тэтчер. Однако это не было таким массовым идеологическим движением как коммунизм или фашизм в 1920-е и 1930-е годы, когда во главе их находились люди, страстно и догматически верившие в свои —измы. Большинство из тех людей, которые проводили «неолиберальную» политику после 1989 года, делали это прагматически ввиду отсутствия какой-либо другой заслуживающей доверия альтернативы.

Именно так обстояло дело с первым посткоммунистическим премьер-министром Польши Тадеушем Мазовецким, который в свои молодые годы был довольно близок к христианским социалистам. А еще я вспоминаю Бронислава Геремека, ведущего советника «Солидарности» (впоследствии он стал министром иностранных дел), который объяснял свою поддержку неолиберальной «шоковой терапии» с помощью метафоры. Национализированная командная экономика, сказал он мне, похожа на огромный бетонный бункер, и поэтому требуется гигантский бульдозер для того, чтобы ее разрушить. В качестве конечной цели было бы неплохо получить скандинавскую, социал-демократическую версию капитализма. Однако сначала исполнители этой работы должны были построить именно такой капитализм на руинах коммунистического бункера.

Это подводит меня к последнему замечанию. Прекрасно, что Тер так иронично отзывается по поводу безальтернативности г-жи Тэтчер (TINA — There Is No Alternative), и следует заметить, что, как это ни удивительно, слово «безальтернативный» (alternativlos), было объявлено самым уродливым немецким словом в 2010 году. Но какой же, в действительности, была альтернатива? Как иначе можно было бы создать рыночную экономику? Историки не обязательство должны обсуждать контрфактуальные варианты, однако подобные попытки могут обогатить их работу.

С учетом вышесказанного, как я полагаю, можно сказать, что Тер высказывает здесь важную мысль. Постдиссидентские и реформистские элиты, включая тех людей, который пришли из демократических левых сил, на самом деле, зашли слишком далеко в своей радикальной (нео)либеральной экономической трансформации. Тер приводит в качестве примера точку зрения ветерана польского диссидентского движения Яцека Куроня. Он мог бы добавить, что Куронь в последние годы своей жизни сильно сожалел по поводу своей активной поддержки в бытность министром в правительстве Мазовецкого экономического либерализма, который имел столь болезненные социальные последствия — не в последнюю очередь для многих рабочих, составлявших костяк «Солидарности». Адам Михник, бывший на протяжении четверти века главным редактором влиятельной газеты Gazeta Wyborcza, как известно, сказал: «мое сердце слева, но мой бумажник справа».

По крайней мере, польская городская либеральная интеллигенция могла бы найти более приемлемый публичный язык для того, чтобы показать, как ее представители заботятся о тех, кто заплатил свою человеческую цену за проведенные преобразования. Они могли бы сделать больше для помощи людям, потерявшим свои рабочие места в принадлежавших государству предприятиях и найти для них новые варианты трудоустройства, и, если бы это позволил бюджет, они могли бы проводить более активную социальную политику.

Однако этот вариант «сердце слева» был почти незаметен для тех миллионов поляков в небольших городах и более бедных регионах «Польши Б», которые чувствовали себя выдавленными на обочину бульдозером экономического либерализма и там забытыми. Важно подчеркнуть, что они были еще и отчуждены социальным либерализмом по таким вопросам как аборты, гендерные проблемы и сексуальная ориентация, которые появились после сближения с Западной Европой. Это была сердцевина того электората, на спинах которого популисты из партии Закон и справедливость пришли к власти в 2015 году, предложив сочетание типичной для правых националистической католической идеологии и щедрых обещаний социальной поддержки и государственного экономического вмешательства, что более типично для левых. Короче говоря, реакция на последствия экономического и социального либерализма в настоящее время представляет собой опасность для достижений экономического либерализма.

Тер считает, что Южная Европа, возможно, заместила Восточную Европу на мыслительных картах некоторых жителей Западной Европы в качестве воображаемых и отсталых «других». Он указывает в этой связи на акроним PIGS (анлг. свиньи — прим. перев.), используемый в отношении стран-должников еврозоны — Португалии, Италии, Греции и Испании (первоначально это оскорбительное обозначение было PIIGS, но затем Ирландия, то есть вторая буква I, за счет собственных усилий покинула эту компанию). Однако глава в книге Тера, посвященная Южной Европе, воспринимается как пьеса «Король Лир» без короля, поскольку он лишь мимоходом обсуждает вопрос о том, что находится в центре трагедии Южной Европы — речь идет об очень серьезных просчетах в конструкции еврозоны, а также о неадекватных лекарственных средствах, предложенных странами-кредиторами, в основном Германией.

Эта тема объединяет книги Клауса Оффе (Claus Offe), Ханса-Вернера Зинна (Hans-Werner Sinn), Джозефа Стиглица (Joseph Stiglitz) и Франсуа Эйсбура (François Heisbourg), если назвать только их четверых. Представляя различные идеологические и национальные взгляды, все они согласны с тем, что было большой ошибкой создание еврозоны в ее нынешнем виде и масштабах — общая валюта без общего министерства финансов, а также объединение 19 совершенно различных экономик. Призванная укрепить европейское единство — «один размер, который ни для кого не подходит», — европейская валюта, на самом деле, разделяет Европу. Она способствовала возрождению ужасных отношений между Грецией и Германией, а также стала причиной широко распространенного недовольства как на юге, так и на севере. Продолжение нынешней политики, в лучшем случае, будет сковывать Южную Европу в течение многих лет, препятствуя ее успешному пребыванию в еврозоне, и все это будет происходить на фоне низких показателей роста, высокой безработицы и культуры усвоенной безнадежности.

Перечисленные авторы предлагают различные средства для исправления ситуации. С великолепной картезианской ясностью Эйсбур отмечает: «Существующее в настоящее время евро является причиной возникшей проблемы, а ее решение должно состоять в хладнокровном отказе от нее, а также в достижении общего соглашения». Это разумный подход, но возможен ли он? Оффе не соглашается с этим и заявляет о том, что евро «является ошибкой, продолжение которой будет еще большей ошибкой». Стиглиц и Зинн предлагают разнородную смесь более или менее радикальных реформ, судить о которых я не имею возможности по причине недостатка места и отсутствия необходимых компетенций.

Однако один из ключей решения этой проблемы, очевидно, состоит в том, чтобы Ангела Меркель и Вольфганг Шойбле в Германии прекратили относиться к экономике как к разделу идеологии. Оффе делает тонкое наблюдение относительно того, что немецкое слово для обозначения бюджета Haushalt буквально означает домашнее хозяйство (household), а еще оно вызывает в памяти общеизвестное умение вести домашнее хозяйство швабских женщин, тогда как немецкое слово Schuld, означает не только долг, но еще и вину. Немецкая пресса, по его словам, постоянно называет страны PI (I) GS «фискальными грешниками». А измененная цитата из Библии может выглядеть так: Ибо возмездие за грех есть долг.

Хроническая болезнь еврозоны представляет собой питательную среду как для правых, так и для левых, как для юга, так и для севера. Так, например, немецкая популистская партия Альтернатива для Германии начала свою деятельность как партия, выступающая против евро, и только потом она получила более многочисленную поддержку как антииммигрантская партия, а произошло это после масштабного притока в страну беженцев в прошлом году.

Я еще даже не начал обсуждение кризиса с беженцами, который все еще потрясает немецкое общество, не начал обсуждение кризиса, связанного с брекситом, а также украинского кризиса и фронтального вызова, который представляет Владимир Путин для европейской безопасности и европейских демократий, не начал обсуждать терроризм (Франция, одна из мишеней исламского терроризма, еще не отменила чрезвычайное положение); не начал обсуждение демографического кризиса и отсутствия уверенности в завтрашнем дне, от которого страдают многие молодые люди на европейском континенте — те люди, которых сегодня иногда называют «прекариатом» (the precariat). Все это отдаленные друг от друга, но и усиливающие друг друга части всеобъемлющего экзистенциального кризиса, представляющего собой угрозу для всего послевоенного проекта Европейского Союза. И все они представляют собой благоприятную среду для метастаз популистской политики.


© AFP 2016, Joe Klamar
Сторонники кандидата в президенты Норберта Хофера

В воскресенье 4 декабря 2016 года Австрия на президентских выборах проголосовала против правого популистского кандидата Норберта Хофера (Norbert Hofer), однако он получил около 46% голосов. В тот же день на фоне разговоров о трампизме (trumpismo) Италия проголосовала на референдуме против конституционных реформ, предложенных Маттео Ренци, который мог бы стать реформистским премьер-министром страны. Хотя многие проголосовали против предложенных изменений, итоги голосования оказались мощной поддержкой для популистского «Движения пяти звезд», возглавляемого комедийным актером Беппе Грильо (Beppe Grillo), и в результате были созданы предпосылки для дальнейшей нестабильности, особенно для хрупких банков этой третьей по величине экономики еврозоны.

В 2017 году в Голландии будут проходить парламентские выборы, на которых популистская партия Герта Вилдерса может добиться хороших результатов, а также состоятся президентские выборы во Франции, где, вероятнее всего, Марин Ле Пен во втором туре будет противостоять консерватор Франсуа Фийон, а затем, осенью, мы станем свидетелями всеобщих выборов в Германии. Самыми опасными из всех перечисленных событий будут выборы во Франции, которые уже называют «европейским Сталинградом».

Я несколько раз использовал слово «популистский», но не сделал паузу для того, чтобы его определить. Но не является ли оно просто расплывчатым, обобщенным термином для партий, движений и кандидатов в президенты, которые нам не нравятся? Что такое популизм? Именно этот вопрос обсуждается в небольшой по размеру, но великолепной книге Яна-Вернера Мюллера (Jan-Werner Müller), немецкого ученого, работающего в Принстоне. Мюллер напоминает о том, что в свое время Ричард Хофштадтер (Richard Hofstadter) провел беседу под названием «Все говорят о популизме, но никто не может его определить», но, тем не менее, сам Мюллер, на мой взгляд, делает все возможное для того, чтобы придать ему ясное современное содержание.

Популисты говорят от лица «народа» и утверждают, что их прямая легитимация от «народа» бьет козырем (этот глагол (trump) приобретает сегодня новые коннотации) все другие источники легитимной политической власти — будь то конституционный суд, глава государства, парламент, местное или национальное правительство. Фраза Дональда Трампа «Я — ваш голос» является классическим популистским лозунгом. Но таким же является и ответ турецкого премьер-министра на заявление Евросоюза о том, что его правительство перешло красную линию в ходе кампании, направленной на подавление свободы средств массовой информации: «Люди сами проводит красные линии». Сюда же можно отнести заголовок статьи с первой полосе газеты Daily Mail, в которой три судьи Верховного суда Британии подвергаются критике и названы «врагами народа» за то, что, согласно их решению, Парламент должен провести голосование по вопросу о брексите. Тем временем польские правые националисты оправдывают предпринимаемые в настоящее время попытки кастрировать Конституционный суд Польши на основании того, что народ является «суверенным».

Еще один ключевой популистский шаг состоит в том, что его сторонники называют «народом» (или Volk) то, что, как выясняется, является лишь частью народа. Цитата из предвыборной кампании Трампа прекрасно это иллюстрирует: «Единственной важной вещью является объединение народа, — сказал Дональд, — потому что другой народ ничего не значит». Лидер Партии независимости Соединенного Королевства (UKIP) Найджел Фарадж назвал итоги голосования по вопросу о брексите победой «простых людей», «приличных людей» и «реальных людей». В таком случае 48% жителей страны — все это мы, люди проголосовавшие 23 июня 2016 года за то, чтобы Британия осталась в составе Евросоюза, — однозначно не являемся ни простыми, ни приличными, ни даже реальными. Повсюду теперь «другой народ» должен быть начеку: мексиканцы и мусульмане в Соединенных Штатах, курды в Турции, поляки в Британии, мусульмане и евреи по всей Европе, а также цыгане, беженцы, иммигранты, чернокожие, женщины, космополиты, гомосексуалисты, не говоря уже об «экспертах», «элитах» и «мейнстримовских масс-медиа». Добро пожаловать в мир безудержного трампизма.

Популизм, по мнению Мюллера, враждебен плюрализму. Его мишенью является плюралистическая, либеральная демократия с ее жизненно важной системой сдержек и противовесов, которая не позволяет «тирании большинства» подавлять индивидуальные права человека, которая защищает меньшинства, гарантирует существование независимых судов, сильного гражданского общества, а также независимых и разнообразных средств массовой информации.

Мюллер отвергает термин «нелиберальная демократия» (illiberal democracy). По его мнению, это позволяет таким людям как Виктор Орбан заявлять о том, что в Венгрии просто существует другой тип демократии, подлинной демократии иного вида. Орбан, например, совершил захват средств массовой информации, и это подрывает саму демократию. Однако, как мне представляется, нам нужен термин для описания того, что происходит в тот момент, когда правительство, появившееся в результате свободных и честных выборов, начинает разрушать основы либеральной демократии, но еще не создало откровенную диктатуру — и, возможно, не собирается этого делать. Такие слова как «неолиберализм», «глобализация» и популизм сами по себе являются несовершенными и урезанными понятиями для определения феноменов с важными национальными, региональными и культурными вариациями. Словосочетание «гибридный режим» кажется не совсем четким, и поэтому, пока не будет лучшего термина, я продолжу говорить о «нелиберальной демократии».

Если послевоенная эпоха продолжалась с 1989 года по 2009 год, то в каком периоде мы находимся в настоящее время? Мы, вероятнее всего, так и не будем этого знать в течение одного или даже трех десятилетий. В какой-нибудь плохой европейский день — а таких было немало в 2016 году — хочется, на самом деле, погрузиться к криогенную спячку, однако сейчас не время для заморозки. Нет, те из нас, кто верит в свободу и либерализм, должны бороться с наступающими армиями сторонников трампизма. Для успешного начала борьбы необходимо точно понимать, какие аспекты послевоенной эры экономического и социального либерализма — а также такие связанные с этими процессами события как быстрые технологические изменения — способствовали отчуждению такого большого количества людей, которые теперь голосуют за популистов, которые теперь угрожают основам политического либерализма у себя дома, а также за границей.

После того как будет поставлен правильный диагноз, либеральным левым и либеральным правым нужно будет предложить политику, а также соответствующий доступный, эмоционально привлекательный язык для того, чтобы вновь заручиться поддержкой недовольных избирателей. От результатов этой борьбы будет зависеть характер и будущее название нашей пока еще безымянной эпохи.



Введите Ваш email адрес, что бы получать новости: